Новости

20 ноября — День памяти погибших транс*людей

20/11/2018

В этот день публикуем очень личную статью Джонни Джибладзе — координатора программы «Транс*миссия» в ЛГБТ-группе «Выход».

(!) TW — предупреждение: в тексте упоминаются истории самоубийств, убийств, психологического и физического насилия в отношении трансгендерных людей.

День памяти.jpg


Сегодня — день памяти погибших трансгендерных людей, жертв трансфобии

Обычно в этот день транс* и ЛГБТ-инициативы публикуют статистику убийств на почве ненависти и вспоминают истории трансгендерных людей, убитых за то, что осмелились быть собой.

Такую статистику собрать очень сложно.

Чаще всего, когда погибает трансгендерный человек, причина убийства — трансфобия — замалчивается, или вовсе не рассматривается. Как в случае с Анжелой Ликиной, трансгендерной женщиной из Уфы, убитой три года назад якобы в ходе ссоры из-за личного конфликта. Следствие не учитывает мотив ненависти, а СМИ выворачивают наизнанку любые факты и слухи, чтобы в своих репортажах показать: жертва виновата сама.

Мы редко знаем настоящие, выбранные имена жертв таких убийств — о них пишут и их хоронят под именами, записанными в паспортах. Среди тысяч людей, которые погибают в результате убийств каждый год в нашей стране, может быть немало трансгендерных людей, убитых из-за трансфобии. Мы просто не знаем о них. О многих знают только пара близких друзей, которые не решаются говорить: тяжело вспоминать, не хочется «открывать тайну» и сообщать о трансгендерности погибших, чтобы не травмировать их родню и самим не нарваться на осуждение и травлю. О многих, возможно, не знает вообще никто.

Убийства, которые никто не совершал?

Но сегодня я хочу написать о другом виде убийств — о суицидах трансгендерных людей.

Последние полгода среди трансгендерного сообщества нашего города разворачивается, не побоюсь этого слова, эпидемия суицидов. Я лично знаю о, как минимум, трех случаях, в результате которых люди погибли. Одну из погибших я хорошо знал. И еще о трех случаях, когда попытка самоубийства, к счастью, не закончились смертью. Еще, как минимум, две попытки суицида были в прошлом году. И это только среди тех, кого мы знаем или знали лично, и о тех, про кого нам рассказывают знакомые.

О суицидах говорить, наверное, еще сложнее, чем о — как сказать? «прямых»? – убийствах. Когда я думаю о всех таких случаях, я чувствую, как мой разум изворачивается в попытке объяснить, рационализировать, переложить ответственность на жертву и найти какие угодно причины, кроме, собственно, трансфобии.

— «Наверное, у него были причины, которых мне не понять…»

— «Ей надо было обратиться за помощью, ей бы помогли, ведь точно, точно были те, кто ее любили и хотели, чтобы она жила, почему она не обратилась за помощью?»

— «Надо было вовремя начать лечить депрессию, обратиться к психиатру, принимать лекарства…»

Я помню, как я в первый раз в жизни увидел новость о самоубийстве трансгендерного человека. Это было давно, в середине нулевых, и речь шла о погибшем трансгендерном мальчике-подростке — пост людей, пытавшихся помочь ему, ходил по популярному тогда «Живому Журналу». Незнакомые люди распознали попытку суицида и вызвали скорую, парня спасли, но на следующий день родители забрали его из больницы и увезли домой, держали взаперти, и никто не смог вмешаться. Через неделю он все-таки совершил самоубийство. Его похоронили под женским именем. Я помню чувства, с которыми пятнадцать лет назад читал об этом случае — смесь отвращения, ужаса, неверия и желания оградиться от этой истории. Помню, как убеждал себя: хорошо, что такое не случится со мной, со мной просто не может такое случиться.

Я помню, как двенадцать лет назад злился на моего любимого человека — тоже трансгендерного парня — за самоповреждения и суицидальные действия. И сколько лет мне понадобилось для того, чтобы перестать винить себя и злиться на него — и увидеть более широкую картину, принять, что ни он, ни я не виноваты в том, что жизнь тогда была для него слишком невыносимой. К счастью, он выжил и здравствует.

И сколько лет мне понадобилось, чтобы признать и произнести вслух, что когда-то у меня самого был суицидальный план и чудом не совершенная попытка! И сколько лет психотерапии, чтобы принять, что нет, не я сам виноват в том состоянии, в котором тогда оказался. Не «я себя довел».

А шесть лет назад в результате самоубийства погиб мой очень близкий друг. Он не был трансгендерным человеком, но совершенно точно был гендерно-неконформным и негетеросексуальным, и да, сейчас я могу с уверенностью сказать, что в его нежелании жить решающую роль сыграла гомофобия — гомофобия окружающей среды и его семьи, гомофобия человека, в которого он был влюблен, гомофобия в нем самом, отравляющая его изнутри. Но тогда я думал и говорил о любых причинах, кроме этой гомофобии. Почему мне так не хотелось ее видеть?

Общество, в котором мы живем

Невозможно говорить о самоубийствах трансгендерных людей, не учитывая контекст трансфобного насилия и социальной изоляции, в котором мы живем.

Можно сказать, что суицидальные мысли и поведение — это проявление и результат психических заболеваний, что виновата депрессия. Но… кто виноват в депрессии? Почему подавляющее большинство трансгендерных людей хотя бы раз в жизни задумывались о суициде, почему каждый второй из нас живет с целым списком ментальных расстройств? Уж точно не потому, что мы родились такими депрессивными и суицидальными.

Первопричина — в обществе, которое делает жизнь трансгендерных и гендерно-неконформных людей невыносимой. В трансфобии, которая на самых разных уровнях сообщает нам, что быть нами — нельзя, неправильно и стыдно. Она сообщает это через семью и окружение, где мы приучаем себя жить двойной жизнью (либо должны ежечасно биться за право на признание нашей идентичности), через паталогизирующую медицинскую систему (ведь чтобы получить право на переход, мы должны доказывать, что совершенно психически здоровы во всем, кроме «транссексуализма»), через риски столкнуться с насилием, просто выйдя из дома в том виде, в котором ощущаем себя — собой (а когда риски постоянны и приходится ежедневно их учитывать, тревога становится хронической, и психика разрушается).

Причина в том, насколько недоступными для многих из нас являются медицинские и юридические процедуры, позволившие бы начать принимать свое тело и жить более полной — своей истинной, а не двойной и не ложной — жизнью.

Причина — в насилии и предубеждениях со стороны врачей, страх столкнуться с которыми не позволяет трансгендерному человеку обратиться к психиатру при первых признаках депрессии: случаи, когда психиатрия калечит, а не лечит трансгендерных людей, к сожалению, не миф. Каждый трансгендерный человек, наверное, может перечислить десятки этих причин, которые можно обобщить одним словом: трансфобия.

«Самоубийств не бывает вообще…»

Я вспоминаю стихотворение Евтушенко в память о Марине Цветаевой:

«Бабушка, я вас прошу как о милости, — 
только не спрашивайте опять:
«А отчего она самоубилась-то?
Вы ведь ученый. Вам легче понять».
Бабушка, страшно мне в сенцах и комнате.
Мне бы поплакать на вашем плече.
Есть лишь убийства на свете, запомните.
Самоубийств не бывает вообще».

На самоубийства трансгендерных людей я не могу смотреть иначе, чем на убийства — медленные, хитрые и изощренные. В каждом случае в этих убийствах принимают участие сотни людей, и, скорее всего, никто из них не понимает, что совершает. И когда человек погибает, все случайные убийцы не думают (скорее всего, даже не знают) о том, что стали соучастниками преступления. Кто-нибудь, может быть, узнает, но ловко перенесет ответственность на жертву и ее близких.

Мне важно сказать и о том, что суицидальные состояния и действия очень сильно влияют на сообщества тех, кто им подвержен. Как бы жутко это ни звучало, но суицидальная депрессия и тем более совершенный суицид увеличивают риски покончить с собой для окружающих. Недавно моя знакомая сказала, что любой суицид как будто создает трещину в мироздании. Видимо, эта трещина затягивает и тех, кто связан с погибшими.

Что это значит для меня?

Ни в коем случае не то, что от людей, страдающих суицидальным состоянием, надо ограждаться, бежать и оставить их наедине с их катастрофой. Для меня это про то, что забота о собственном психическом здоровье — моя ответственность не только перед собой, но и перед теми, кто меня окружает.

Рассказывать о суициальных мыслях — не стыдно, не должно быть стыдно. Есть отвратительный миф о том, что если человек кому-то рассказывает о желании покончить с собой — то «на самом деле» он не думает о самоубийстве, а просто хочет внимания. Этот миф мешает людям обращаться за помощью тогда, когда суицид еще можно предотвратить. К тому же, это просто неправда: статистика говорит о том, что 90% людей, покончивших с собой, перед этим пытались обращаться за помощью.

Привлекать внимание к своей беде — нормально и правильно. И просить о помощи — это не про слабость, а про силу бороться за жизнь. Обращение за помощью к незнакомому психиатру или к семье в ряде случаев действительно может быть опасным для трансгендерного человека, но всегда есть люди и пространства, где вам готовы помочь — у нас и в других ЛГБТ-инициативах к вам точно не отнесутся как к человеку, которому просто «хочется внимания» или «скучно жить».

Борьба с желанием умереть — это борьба даже более значимая, чем любой активизм и любая правозащитная работа.

Я не могу осуждать тех, кто погибли в результате суицида. Они погибли на войне, на которой мы продолжаем бороться. И всем трансгендерным (и не только!) людям, которые продолжают выбирать жизнь, всем, кто сейчас в отчаянии, всем, кто живет с депрессией или другими опасными ментальными расстройствами и находят силы бороться с ними — я хочу сказать спасибо!

Даже если вы одиноки, даже если вы вынуждены жить двойной жизнью, если никто не знает о вас — ваша жизнь бесконечно ценна. Нет ничего ценнее, чем ваша жизнь. И вы боретесь не только за свою жизнь, но и за жизнь каждой и каждого в нашем сообществе. И каждый день, выбирая жизнь, вы выигрываете в битве. А много выигранных битв — это уже победа.

Пожалуйста, продолжайте побеждать, и продолжайте жить.

Возврат к списку